Мне говорят, что можно уезжать

Мне говорят, что можно уезжать

Споткнулся в ленте на старом стихотворении.

Иосиф Бродский

Ленинград, 1961

Мне говорят, что нужно уезжать.
Да-да. Благодарю. Я собираюсь.
Да-да. Я понимаю. Провожать
не следует. Да, я не потеряюсь.

Ах, что вы говорите — дальний путь.
Какой-нибудь ближайший полустанок.
Ах, нет, не беспокойтесь. Как-нибудь.
Я вовсе налегке. Без чемоданов.

Да-да. Пора идти. Благодарю.
Да-да. Пора. И каждый понимает.
Безрадостную зимнюю зарю
над родиной деревья поднимают.

Всё кончено. Не стану возражать.
Ладони бы пожать — и до свиданья.
Я выздоровел. Нужно уезжать.
Да-да. Благодарю за расставанье.

Вези меня по родине, такси.
Как будто бы я адрес забываю.
В умолкшие поля меня неси.
Я, знаешь ли, с отчизны выбываю.

Как будто бы я адрес позабыл:
к окошку запотевшему приникну
и над рекой, которую любил,
я расплачусь и лодочника крикну.

(Всё кончено. Теперь я не спешу.
Езжай назад спокойно, ради Бога.
Я в небо погляжу и подышу
холодным ветром берега другого.)

Ну, вот и долгожданный переезд.
Кати назад, не чувствуя печали.
Когда войдёшь на родине в подъезд,
я к берегу пологому причалю.

*

Максим Привезенцев

Москва, 2026

#писательизмосквы

Мне говорят, что можно уезжать.
Да-да. Благодарю. Но я останусь.
Да-да. Не провожайте: провожать —
как будто есть куда. Я не теряюсь.

Ах, что вы говорите — дальний путь,
другие страны, лучшие заставы.
Ах, нет, не беспокойтесь. В этом суть:
везде один и тот же лик державы.

Собрать бы чемодан — да всё при мне:
и адрес, и подъезд, и половица.
Ушла не жизнь, не улица в окне —
ушла возможность с ними не проститься.

Да-да. Есть паспорт, очередь, билет,
досмотр, печать, вокзальные названья.
Но выехать — не значит выйти. Нет
за картой никакого расставанья.

Да-да. Пора идти. Благодарю.
Да-да. Пора. И каждый понимает,
как медленно дороги поутру
лицо своё от памяти скрывают.

Не я собрался, знаете, бежать:
пожать бы руки — держат чемоданы.
Отчизна бросила — и некому встречать:
ни взгляда, ни руки из-за тумана.

Мне некого окликнуть у воды.
Гребец ушёл. И лодка не пристанет.
Я слышу, как от моего «сюда»
отчаливает всё, что домом станет

кому-то после. Родина плывёт —
не я, а берег снялся и в тумане
уходит вдаль, за свой же поворот,
не узнавая нас в своём обмане.

Она ушла, не тронув двор и снег,
не сдвинув ни подъезда, ни порога.
И я стою, как выбывший навек
из дома, не ушедшего с дороги.

Вези меня по родине, такси.
Она уже не здесь. Она чужая.
В умолкшие поля меня неси:
я здесь — она уходит, исчезая.

Как будто бы я адрес позабыл:
к окошку запотевшему приникну
и над рекой, которую любил,
я лодочника больше не окликну.

Зачем? За переправою опять
тот самый берег, то же расписанье.
Там тоже скажут: можно уезжать,
и это будет вновь не узнаванье.

И там, куда ни выйди, ждёт такси,
перрон, фонарь и очередь к заставе.
Куда ни поверни, ни попроси —
дорога развернётся к переправе.

В реке последний свет почти остыл;
она течёт, но не даёт прохода.
Я лодочника не зову — отплыл
последний смысл любого перехода.

Ну вот и весь несбывшийся отъезд.
Вернись назад. Не будет расставанья.
Когда войдёшь на родине в подъезд —
её там нет. Есть форма пребыванья.

Она ушла, оставив двор и снег,
не двинув ни крыльца, ни коридора.
И человек, оставленный при всех,
не числится причиной разговора.

Мне некуда. И это навсегда.
Не заперты — распахнуты все двери,
но за любой — всё та же немота:
отчизны, разучившиеся вере.

*