После некоторых разговоров остаётся не вывод, а обязанность вернуться.
Таким для меня стал разговор Павла Щелина с Юлией Латыниной* — «Аморальный императив».
Щелин — один из немногих современных русскоязычных мыслителей, которых интересно слушать не ради отдельной удачной реплики. У него есть доктрина. Она узнаваема, внутренне связна и не меняется вместе с текущей повесткой. Раньше такого автора, вероятно, назвали бы почвенником. Не потому, что он воспроизводит готовую программу XIX века, а потому, что человек для него не существует отдельно от веры, народа, исторической судьбы и конкретной формы жизни.
Универсальный разум вызывает у Щелина подозрение, если этот разум оторван от греха, страстей, памяти и принадлежности. Политика разворачивается не в нейтральном пространстве правил, а в падшем мире, где исторические целостности борются за возможность продолжать собственное существование. Мораль, лишённая почвы, легко становится языком внешней власти. Абстрактное человечество способно потребовать от конкретного народа вполне конкретной жертвы.
В этом смысле Щелин напоминает мне Василия Розанова нашего времени. Не стилем и не кругом тем — скорее типом интеллектуального присутствия. Он говорит из собственной позиции, не маскируя её под беспристрастную норму. Можно не принимать его выводов, раздражаться от резкости, спорить с историческими обобщениями, но невозможно принять его речь за очередной набор безопасных мнений. В ней есть нерв, последовательность и личная ставка.
Именно поэтому после беседы остался осадок.
Не от несогласия. Щелина читаю и слушаю давно. Несогласие с интересным человеком продуктивнее согласия с человеком предсказуемым. Смутило другое: в попытке доказать цельность своей позиции разговор постепенно перестал быть спором идей и начал превращаться в распределение людей.
В беседе было девять крупных узлов: объективное основание морали и критика Канта; «К вечному миру» и утрата трагического понимания войны; превращение войны в преступление; Версаль и вопрос о виновности Германии; либеральный интервенционизм и мораль как инструмент гегемонии; память о Холокосте и политический статус жертвы; революционное пораженчество; национализм и «виртуальные» нации; деколониальная этика — подход, рассматривающий современные отношения через наследие колониализма и разделение на исторических угнетателей и угнетённых, — и новая культура жертвенности.
Каждый узел заслуживал самостоятельного разговора. Вместе они складывались в цельную философскую конструкцию. Но по мере её развёртывания пространство возможных позиций сужалось.
Свой и чужой.
Верный и предавший.
Народ и «оборотень».
Человек, говорящий из органической целостности, и человек, который лишь делает вид, что принадлежит к ней, а в действительности служит другой вере, другой власти и другому народу.
После такого распределения спор почти прекращается. Аргумент оппонента уже не требуется разбирать по существу: достаточно установить, от имени какой группы он «на самом деле» говорит. Несогласие становится не философской позицией, а симптомом чужой лояльности. Внутренний критик оказывается невозможен, потому что сама критика выдаёт его внешнюю принадлежность.
Это сильный полемический ход. И опасный.
Он заранее знает о человеке больше, чем тот сказал. Оценка идеи переносится на мотив, мотив — на идентичность, идентичность — на коллективную принадлежность, а принадлежность — на политический приговор. Сложная философия становится закрытой системой: новый факт уже ничего не меняет, потому что место каждого определено заранее.
Захотелось проверить, справедливо ли это ощущение.
Сначала я проделал работу, в которой девять тезисов Щелина были сопоставлены с академической традицией. Не для того, чтобы разоблачить автора публичной беседы ссылками на университетские издательства. Такое занятие было бы слишком мелким. Интересовало другое: какие части его конструкции имеют серьёзную философскую и историческую опору, где он продолжает сильную традицию, а где совершает переход, не обеспеченный собственным аргументом.
Выяснилось, что значительная часть его тревог вполне академична.
Критика светской морали, сохранившей язык долга после утраты теологического основания, давно существует у Энском и Макинтайра. Недоверие к универсализму, оторванному от конкретной формы жизни, составляет важную линию коммунитарной философии — направления, рассматривающего человека внутри сообщества, культуры и традиции. Критика либерального интервенционизма с позиции политического реализма — одного из главных направлений теории международных отношений, рассматривающего мировую политику прежде всего как борьбу интересов, сил и угроз, — имеет серьёзную академическую основу.
Шмиттовская тревога перед войной во имя человечества, в которой противник лишается статуса законного врага и превращается в абсолютное зло, остаётся влиятельной, хотя и крайне спорной. Политическое использование памяти, конкуренция за статус жертвы, коллективный стыд и его разрушительные последствия давно исследуются историками, философами памяти и моральными психологами.
Щелин ставит реальные вопросы. Поэтому было бы неверно отвечать ему снисходительным ярлыком «консерватор», «идеолог» или «пропагандист». Его аргументы требуют большего труда.
Но проверка показала и пределы.
Множественность причин Первой мировой войны не означает равной ответственности всех государств.
Конструируемость современных наций не делает украинскую нацию более вымышленной, чем русскую, французскую или немецкую.
Возможность манипулировать памятью не отменяет нравственной обязанности помнить.
Избирательное применение международного права не доказывает, что запрет агрессии ложен.
Структурная сложность войны не освобождает от вопроса, кто принял решение, отдал приказ и располагал возможностью остановиться.
В этих местах критика морализаторского суда сама начинала судить слишком широко.
Однако остановиться на этом означало бы повторить ту же ошибку: поставить диагноз одной стороне и оставить другую в положении молчаливой нормы.
Поэтому следующим шагом стала реконструкция противоположных философских позиций. Не карикатурного либерализма, существующего только в полемике с ним, а его сильнейших форм.
Кантовская этика была прочитана как попытка освободить мораль от произвола внешнего законодателя, а не как пустой силлогизм. Корсгаард, Ролз, Скэнлон и Хабермас показали, что универсальность может опираться на автономию, взаимное оправдание и равное участие, а не только на метафизическую веру.
Криминализация агрессивной войны предстала не утопическим отрицанием человеческой природы, а тяжело добытым запретом превращать войну в нормальный инструмент государства.
Ясперс и Арендт провели границу между личной виной, политической ответственностью и коллективным клеймом. Рикёр признал возможность манипулировать памятью, не делая из этого основание для забвения. Теории конституционного патриотизма и гражданского неповиновения оставили место для критика, выступающего против действия собственного государства именно потому, что государство и родина для него не одно и то же.
Сильная противоположная сторона оказалась гораздо менее наивной, чем её образ в беседе Щелина. Она знает, что универсализм может быть захвачен властью. Что международное право применяется избирательно. Что память превращается в индустрию. Что статус жертвы способен стать политическим капиталом. Что структурное объяснение иногда оставляет нас без виновного. Что отвлечённые права плохо создают ту плотность солидарности, ради которой человек способен не только рассуждать, но и жертвовать.
На этом этапе была надежда обнаружить место сближения.
Такие места нашлись.
Обе стороны отвергают лицемерие.
Обе не доверяют коллективной вине, хотя по-разному понимают политическую ответственность.
Обе признают, что моральный язык может обслуживать власть.
Обе знают, что жертву можно лишить субъектности, превратив её в удобный образ страдания.
Обе опасаются исчезновения конкретного человека: одна — в абстрактном универсализме, другая — в коллективной судьбе.
Обе требуют ответственности, а не только правильных слов.
Но места соприкосновения не стали общей почвой.
Почвенническая позиция выводит нравственную способность из конкретной исторической целостности и потому неизбежно спрашивает: к кому принадлежит говорящий?
Универсалистская позиция считает, что именно принадлежность должна быть вынесена за скобки в момент оправдания нормы, и задаёт другой вопрос: может ли это основание быть предъявлено любому человеку, которого затронет решение?
Для одной стороны правило без почвы слабо и легко превращается в орудие чужой власти.
Для другой почва без универсального предела легко превращается в право своих не отвечать перед чужими.
Это не недоразумение, которое можно снять удачной формулировкой. Здесь расходятся представления о человеке, источнике нормы, политическом сообществе и самой возможности внешнего суда. Свести их к разумному компромиссу означало бы ослабить обе позиции до неузнаваемости.
К сожалению или к счастью, примирения не получилось.
Тогда спор был перенесён в оптику «Метафизики удержания».
Не для того, чтобы встать посередине. Середина между двумя сильными теориями чаще всего является местом, где обе перестают быть сильными. Удержание не означает взять половину у Щелина, половину у его оппонентов и назвать результат взвешенностью.
Продуктивнее оказался другой вопрос:
В какой точке каждая сторона начинает говорить больше, чем доказала?
Щелин показывает, что чувство вины может быть политически использовано. Но из этого ещё не следует, что вина как таковая является оружием.
Он показывает, что либеральный универсализм может обслуживать гегемонию. Но из этого не следует, что всякая универсальная норма является маской чужой власти.
Он показывает, что национальная идентичность создаётся исторически. Но из этого не следует, что конкретная нация лишена действительности.
Он показывает, что война имеет глубокие исторические причины. Но из этого не следует равенство ответственности за решение её начать.
Он показывает, что внутренний критик может сознательно работать против собственного государства. Но из этого не следует, что всякая внутренняя критика доказывает чужую принадлежность.
Та же проверка должна быть обращена к противоположной стороне.
Из того, что агрессия преступна, не следует нравственная непогрешимость всякого действия пострадавшей стороны.
Из универсальности прав не следует безусловное право конкретного института говорить от имени человечества.
Из исторического преступления не следует личная вина потомка.
Из участия человека в несправедливой структуре не следует полное знание о его мотивах и характере.
Из вероятности будущего действия не следует уже совершённый факт и готовая идентичность.
Так предметом стала не победа одной доктрины, а переход между суждениями.
Мы часто спорим о начале и конце рассуждения, почти не замечая стрелку между ними. Действие доказано — и вот уже определена вся личность. Ответственность руководства установлена — и вот уже виновен народ. Историческое страдание признано — и вот современное требование получило безусловную силу. Угроза обнаружена — и защитная мера стала обвинением. Групповая статистика рассчитана — и перед нами якобы готовый человек.
Каждый раз второе утверждение может оказаться верным. Но оно не становится верным по наследству от первого.
Из этой мысли возник «Удержанный суд».
Это не книга против Павла Щелина и не защита либеральной философии. Её задача — проверить обе стороны одним требованием: когда суждение меняет предмет, субъекта, время, коллективный охват или последствие, оно обязано предъявить основание именно этого перехода.
Так появилась метанормативная теория соразмерного суждения.
Соразмерность здесь не означает мягкость. Виновный должен быть назван. Агрессия — установлена. Организация — признана субъектом ответственности, если она действительно принимала и сохраняла решения. Массовое сознательное участие нельзя растворять в удобной формуле о системе. Особая обязанность вмешаться не исчезает потому, что человек формально ничего не совершил.
Но доказанный поступок не даёт полного знания о человеке.
Ответственность организации не становится личной виной каждого её члена.
Продолжающиеся последствия прошлого не передают вину по происхождению.
Вероятность не превращается в судьбу.
Необходимая защита не получает права ускорить обвинение.
Поэтому в работе разведены три порога.
Действовать следует, когда достигнут порог необходимой защиты. Иногда промедление действительно становится соучастием.
Обвинять следует, когда достигнут порог вменения: установлены действие, субъект, знание, контроль, свобода, обязанность и причинная связь.
Расширять вывод на устойчивую личность, коллектив, настоящее и будущее можно только после доказательства самого перехода.
Самая короткая формула звучит так:
Вменение не наследуется между уровнями.
Она направлена и против коллективного клейма, и против коллективной безответственности. Запрещает объявить всех одинаково виновными — и запрещает утверждать, что из-за сложности системы никто не отвечает.
В этом, возможно, и возник новый взгляд на ортодоксальные теории. Не новая мораль, отменяющая прежние. Не окончательное примирение почвенничества и универсализма. Скорее общий вопрос, которого обеим сторонам трудно избежать:
Какое право имеет уже доказанное суждение стать более широким приговором?
Этот вопрос относится и к самой «Метафизике удержания». Она тоже может превратиться в закрытую доктрину, заранее считающую всякое сильное суждение насилием, а всякую паузу — мудростью. Поэтому в работе предусмотрены контрпримеры и условия неудачи.
Иногда поступки действительно обосновывают устойчивую характеристику.
Иногда коллектив существует как реальный субъект.
Иногда угроза не оставляет времени.
Иногда надёжный прогноз должен быть принят всерьёз.
Иногда отказ вынести суждение является не осторожностью, а бегством.
Удержанный суд не удерживается от решения. Он удерживает решение в пределах того, что оно способно обосновать.
Наверное, именно поэтому эта статья названа «Предисловием», хотя предисловием к научной работе в строгом смысле не является. Она не пересказывает содержание и не объясняет устройство глав. Это запись о происхождении вопроса: от интереса к сильному современному мыслителю — через несогласие с закрытием спора — к попытке найти место встречи, которой не произошло.
Щелин остался для меня интересным собеседником. Возможно, даже более интересным после проделанной работы. Согласие обычно быстро исчерпывает разговор. Настоящее расхождение способно открыть предмет, которого прежде не было видно.
Научно-философская работа «Удержанный суд» — около пятисот тысяч знаков. Это не заметка по мотивам программы и не нон-фикшн в привычном смысле. В ней построен понятийный аппарат, реконструированы конкурирующие теории, введены контрпримеры, условия неудачи и проект институциональных процедур. Внимательное чтение займёт примерно десять — двенадцать часов.
Если после этого предисловия сам вопрос оказался важнее готового ответа, полный текст находится здесь: