«Авиатор»: Бог, время и… олигарх
Посмотрел (не досмотрел) «Авиатора» Кончаловского — тот случай, когда фильм не просто «не понравился», а оставил ощущение, что тебя обокрали: взяли сильный роман, сняли дорогую картинку и забыли положить внутрь кинематографию.
Есть «Авиатор» Скорсезе — про Хьюза. Там у героя мотор, даже когда он ломается: кино дышит обсессией, скоростью, страхом, стыдом, грязью успеха. Там можно ворчать на хронометраж и морщиться на манеры, но ты видишь живого человека, который реально катится вниз, сопротивляется, распадается, становится страшным самому себе. А «Авиатор» Водолазкина — другая высота. Там не про «что случилось», а про то, как память собирает человека по кускам, как стыд не отмывается, как вина не выветривается, как Бог и время не помещаются в трейлер, зато прекрасно помещаются в живое письмо. В книге это работает. В фильме — нет.
Кончаловский взял дневниковый роман, где смысл держится на паузах и сбоях, и пересобрал его в линейную историю. Получилась пустота, которая выглядит как «большой проект», а внутри работает как сериал: разморозили, показали современность, вывели на сцену олигарха — потому что современность без олигарха в российском прокате не заводится, — добавили красивую женщину, добавили ревнивого мужа, сверху посыпали «вечными темами» и поехали по рельсам трейлера.
Олигархический мир здесь не просто лишний — он тупо неуместный. Как освежитель воздуха, которым пытаются перебить запах эпохи. Водолазкинский «Авиатор» пахнет временем: пылью, льдом, стыдом, прошлым, которое не отмывается. А кино пахнет стерильностью: стекло, мрамор, вечеринка, и люди вокруг шевелятся как NPC (non player character — фоновые фигуры без собственного голоса) — вроде живые, но им не прописали ни характер, ни ритм, ни зачем они вообще в кадре. Такое ощущение, что их выдавали вместе с интерьером: комплект «дорого-богато», сорок человек, функция — обозначать жизнь.
Диалоги — это место, где у меня сдали нервы и подскочило давление. Я честно пытался не думать про нейросети и редакционных ботов, но это сложно, когда герои разговаривают так, будто им выдают реплики из банка «фразы для серьёзного кино»: вежливо, ровно, без ошибок, без дыхания, без стыда, без живой человеческой неловкости. В нормальном кино реплика — это либо удар, либо попытка спрятаться. Здесь реплика — это объяснение. Они всё время как будто боятся, что зритель не понял: «сейчас мы переживаем важное», «сейчас мы говорим о вечном», «сейчас у нас конфликт». Это начинает бесить уже минут через десять, потому что ты хочешь смотреть кино, а тебя водят за руку, как по музею с аудиогидом, который не может заткнуться.
Самое ужасное — у всех один язык. У врача, у жены, у олигарха, у героя. Одинаковая гладкость, одинаковая «значимость», одинаковая правильность. В жизни так не бывает. В жизни люди запинаются, недоговаривают, уходят в сторону, шутят, когда страшно. Здесь — ровный поток текста, у которого нет владельца. Не речь. Не голос. Контент. И это особенно зае…т: в романе язык принадлежал человеку. Здесь язык принадлежит продюсеру и его представлению о «понятно для всех».
Актёров жалко. Они профи. Видно, как пытаются вытянуть сцену взглядом, паузой, жестом. Но если им выдали не речь, а плакат, плакат остаётся плакатом. Горбатов должен бы нести в себе век — лагеря, смерть, возвращение, трещину мира, — а выглядит как интеллигент, которого занесло на чужой корпоратив, и он не знает, куда деть руки. Хабенский держит профессию, но его ревность тоже как из набора: «сцена ревности», «сцена неловкой эротики», «сцена морального выбора». Они стараются вытащить жизнь из сценария, а он упрямо остаётся пластиком.
На этом фоне «Авиатор» Скорсезе становится не «великим Голливудом», а просто контрольной группой. У него тоже есть глянец, деньги и большие сцены. Но главное — у него есть траектория: герой не шагает по заранее разложенным ступенькам «понятной арки», а реально живёт и реально ломается. У Кончаловского же — суррогат эпохи экономики внимания: не кино, а витрина, где всё должно быть понятно за десять секунд. Человек из другой эпохи, лагеря, крионика — используется как красивый крючок, чтобы протащить стандартную мелодраму. Как будто роман распаковали, вынули смысл, а коробку оставили: коробка симпатичная, на полке смотрится.
В кинематографе есть потрясающие примеры экранизации «антикиноязыковых» романов — но почти всегда они становятся шедеврами не потому, что «бережно перенесли книгу на экран», а потому, что режиссёр нашёл эквивалент литературной сложности на своём языке: ритмом, пространством, звуком, монтажом, оптикой. И, что важно, такой фильм обычно не «служит» роману, а спорит с ним, пересобирает его заново.
Уэллс в «Процессе» по Кафке не пересказывает — заражает состоянием. Тарр в «Сатанинском танго» делает время материальным: там сюжет не «идёт», он давит. Висконти в «Смерти в Венеции» превращает внутреннюю трагедию в кинематографическую партитуру — без вот этих вечных объяснений «что мы сейчас чувствуем». То есть можно. Просто надо снимать кино, а не дорогую «нетленку» из фарша романа-бестселлера.
«Авиатор» Кончаловского — про смысл как про услугу: его здесь продают, а не проживают. Из романа изъяли совесть и время, залили всё глянцем, наклеили «вечное» — и выпустили в прокат как «контент для занятых».
#писательизмосквы
Посмотрел (не досмотрел) «Авиатора» Кончаловского — тот случай, когда фильм не просто «не понравился», а оставил ощущение, что тебя обокрали: взяли сильный роман, сняли дорогую картинку и забыли положить внутрь кинематографию.
Есть «Авиатор» Скорсезе — про Хьюза. Там у героя мотор, даже когда он ломается: кино дышит обсессией, скоростью, страхом, стыдом, грязью успеха. Там можно ворчать на хронометраж и морщиться на манеры, но ты видишь живого человека, который реально катится вниз, сопротивляется, распадается, становится страшным самому себе. А «Авиатор» Водолазкина — другая высота. Там не про «что случилось», а про то, как память собирает человека по кускам, как стыд не отмывается, как вина не выветривается, как Бог и время не помещаются в трейлер, зато прекрасно помещаются в живое письмо. В книге это работает. В фильме — нет.
Кончаловский взял дневниковый роман, где смысл держится на паузах и сбоях, и пересобрал его в линейную историю. Получилась пустота, которая выглядит как «большой проект», а внутри работает как сериал: разморозили, показали современность, вывели на сцену олигарха — потому что современность без олигарха в российском прокате не заводится, — добавили красивую женщину, добавили ревнивого мужа, сверху посыпали «вечными темами» и поехали по рельсам трейлера.
Олигархический мир здесь не просто лишний — он тупо неуместный. Как освежитель воздуха, которым пытаются перебить запах эпохи. Водолазкинский «Авиатор» пахнет временем: пылью, льдом, стыдом, прошлым, которое не отмывается. А кино пахнет стерильностью: стекло, мрамор, вечеринка, и люди вокруг шевелятся как NPC (non player character — фоновые фигуры без собственного голоса) — вроде живые, но им не прописали ни характер, ни ритм, ни зачем они вообще в кадре. Такое ощущение, что их выдавали вместе с интерьером: комплект «дорого-богато», сорок человек, функция — обозначать жизнь.
Диалоги — это место, где у меня сдали нервы и подскочило давление. Я честно пытался не думать про нейросети и редакционных ботов, но это сложно, когда герои разговаривают так, будто им выдают реплики из банка «фразы для серьёзного кино»: вежливо, ровно, без ошибок, без дыхания, без стыда, без живой человеческой неловкости. В нормальном кино реплика — это либо удар, либо попытка спрятаться. Здесь реплика — это объяснение. Они всё время как будто боятся, что зритель не понял: «сейчас мы переживаем важное», «сейчас мы говорим о вечном», «сейчас у нас конфликт». Это начинает бесить уже минут через десять, потому что ты хочешь смотреть кино, а тебя водят за руку, как по музею с аудиогидом, который не может заткнуться.
Самое ужасное — у всех один язык. У врача, у жены, у олигарха, у героя. Одинаковая гладкость, одинаковая «значимость», одинаковая правильность. В жизни так не бывает. В жизни люди запинаются, недоговаривают, уходят в сторону, шутят, когда страшно. Здесь — ровный поток текста, у которого нет владельца. Не речь. Не голос. Контент. И это особенно зае…т: в романе язык принадлежал человеку. Здесь язык принадлежит продюсеру и его представлению о «понятно для всех».
Актёров жалко. Они профи. Видно, как пытаются вытянуть сцену взглядом, паузой, жестом. Но если им выдали не речь, а плакат, плакат остаётся плакатом. Горбатов должен бы нести в себе век — лагеря, смерть, возвращение, трещину мира, — а выглядит как интеллигент, которого занесло на чужой корпоратив, и он не знает, куда деть руки. Хабенский держит профессию, но его ревность тоже как из набора: «сцена ревности», «сцена неловкой эротики», «сцена морального выбора». Они стараются вытащить жизнь из сценария, а он упрямо остаётся пластиком.
На этом фоне «Авиатор» Скорсезе становится не «великим Голливудом», а просто контрольной группой. У него тоже есть глянец, деньги и большие сцены. Но главное — у него есть траектория: герой не шагает по заранее разложенным ступенькам «понятной арки», а реально живёт и реально ломается. У Кончаловского же — суррогат эпохи экономики внимания: не кино, а витрина, где всё должно быть понятно за десять секунд. Человек из другой эпохи, лагеря, крионика — используется как красивый крючок, чтобы протащить стандартную мелодраму. Как будто роман распаковали, вынули смысл, а коробку оставили: коробка симпатичная, на полке смотрится.
В кинематографе есть потрясающие примеры экранизации «антикиноязыковых» романов — но почти всегда они становятся шедеврами не потому, что «бережно перенесли книгу на экран», а потому, что режиссёр нашёл эквивалент литературной сложности на своём языке: ритмом, пространством, звуком, монтажом, оптикой. И, что важно, такой фильм обычно не «служит» роману, а спорит с ним, пересобирает его заново.
Уэллс в «Процессе» по Кафке не пересказывает — заражает состоянием. Тарр в «Сатанинском танго» делает время материальным: там сюжет не «идёт», он давит. Висконти в «Смерти в Венеции» превращает внутреннюю трагедию в кинематографическую партитуру — без вот этих вечных объяснений «что мы сейчас чувствуем». То есть можно. Просто надо снимать кино, а не дорогую «нетленку» из фарша романа-бестселлера.
«Авиатор» Кончаловского — про смысл как про услугу: его здесь продают, а не проживают. Из романа изъяли совесть и время, залили всё глянцем, наклеили «вечное» — и выпустили в прокат как «контент для занятых».
#писательизмосквы