Природа за кадром. Диалог о nature writing и книге, которой ещё нет.
По завершении записи программы «Наблюдатель» я выбрался из телецентра на Шаболовке с приятной усталостью. Час мы спорили о том, что такое nature writing; я размахивал своими примерами — кругосветка, «Дервиши на мотоциклах», «Шотландский ветер Лермонтова», «Дихроя» — как четырьмя разными способами смотреть на природу. Не буду спойлерить ход беседы: когда выпуск выйдет, сами решите, у кого оптика точнее. Скажу только, что уже в машине понял: главное так и не проговорил, главный пример не привёл. Пример романа, который уже шесть месяцев не может написаться.
Дым сигары тянулся к приоткрытому люку, дворники лениво смахивали с лобового мокрый снег — конвульсии зимы, которая завтра закончится. В этой осунувшейся от сезонной старости Москве вдруг кристаллизовалась простая мысль: без природы у меня нет художественной прозы. Не в абстрактном смысле «я люблю пейзажи», а в строго рабочем: если природа не входит в кадр, роман не заводится.
На старте ралли «Белое–Чёрное. Море²» природа входит в кадр щедро. Белое море — огромная, чуть мерцающая плоскость тусклого жидкого металла, по которой ветер гонит не волны, а складки. Ветер пахнет солью и холодным железом. Лес не стеной, а редкими стражами подходит к воде; между стволами — серое небо, разрезанное на полосы, и ковёр мхов от густо‑зелёного до почти голубого. Кажется, что горизонт набран из одних запятых: островки, коряги, чёрные точки птиц. Устье Северной Двины — место, где река долго и упрямо объясняет морю, что у неё свой характер; воды разной плотности и цвета трутся друг о друга, как две эпохи, которым приходится делить одно будущее. В таком пейзаже фраза сама становится длиннее и осторожнее, тянется вслед за течением и боится поставить точку слишком рано.
На финише — другой полюс. Чёрное море под Новороссийском — густое, ближе к тёмному вину, чем к воде. К вечеру оно тяжелеет, превращаясь в чёрное зеркало, по которому медленно ползут огни порта. Чуть в стороне — Абрау‑Дюрсо: зелёные склоны, как раскрытые ладони, держат террасы виноградников. Листья шуршат иначе, чем на севере: не сухим скрипом, а мягким шёпотом, в котором слышится тембр лета. Берег пахнет не только солью, но и забродившим виноградом, тёплым камнем, прогретой землёй. Это пейзаж, в котором язык сам тянется к словам «солнце», «плод», «выдох».
Между этими двумя морями уже успели родиться монографии о «метафизике удержания», Виктория Кошелева написала картину «Море²» как живописный диалог с «Чёрным квадратом» Малевича. Академическая теория и живопись с этим опытом уже работают. А почти сорок версий первых глав романа «Белое–Чёрное. Море²» продолжают улетать в корзину со спортивной регулярностью.
Причина обидно проста — и это понимание как раз родилось в короткой дороге от студии до очередного совещания. Между северным серебром и южным вином в этом ралли‑путешествии оказалось не пространство для наблюдения, а технический коридор: стена леса, заправка, стена леса, заправка, асфальт. Природа есть, но превращена в зелёный занавес вдоль трассы, в постоянное «за кадром». Формат проекта — сорок часов, три тысячи километров — устроен так, чтобы этот коридор проскочить, а не всматриваться в него.
Метафизика удержания, описанная в нескольких монографиях, родилась именно из попыток удержаться внутри промежутка, выдержать напряжение дороги и не свернуть. Но за это пришлось заплатить цену: отсутствием диалога с ландшафтом. Удержание маршрута от А к Б требует одного режима — максимальной концентрации на траектории. А литература требует другого: удержания точки, места, пейзажа, остановки, внимания, разговора.
В прошлых книгах природа всё время влезала в кадр и тормозила: шторм менял план экспедиции, каспийская пустыня заставляла считать воду, шотландский дождь переписывал маршрут, тибетский перевал диктовал длину фразы. Возникали остановки — люди, дворы, маяки, случайные разговоры у обочины. Из этих микроскопических задержек и собирались книги.
В «Море²» задачей было ровно обратное: нигде не останавливаться. Сделать из пространства тонкий тоннель времени: из точки в точку, на скорости, на пределе. Для ралли это честно. Для прозы — смертельно. История как подвиг есть, а романа пока нет. Текст, похоже, мстит за то, что его лишили права оглядываться.
Может быть, честная книга про этот маршрут должна быть не о рекорде, а о невозможности написать о рекорде роман. О дороге, вдоль которой природа всё время присутствует, но так и не допускает тебя до диалога. Ирония в том, что автор «метафизики удержания» сам сейчас ничего удержать на странице не может — кроме пальца на клавише Delete и тоски по той самой остановке, на которой он мог бы слезть с мотоцикла, достать сигару и просто посмотреть по сторонам.
#писательизмосквы
По завершении записи программы «Наблюдатель» я выбрался из телецентра на Шаболовке с приятной усталостью. Час мы спорили о том, что такое nature writing; я размахивал своими примерами — кругосветка, «Дервиши на мотоциклах», «Шотландский ветер Лермонтова», «Дихроя» — как четырьмя разными способами смотреть на природу. Не буду спойлерить ход беседы: когда выпуск выйдет, сами решите, у кого оптика точнее. Скажу только, что уже в машине понял: главное так и не проговорил, главный пример не привёл. Пример романа, который уже шесть месяцев не может написаться.
Дым сигары тянулся к приоткрытому люку, дворники лениво смахивали с лобового мокрый снег — конвульсии зимы, которая завтра закончится. В этой осунувшейся от сезонной старости Москве вдруг кристаллизовалась простая мысль: без природы у меня нет художественной прозы. Не в абстрактном смысле «я люблю пейзажи», а в строго рабочем: если природа не входит в кадр, роман не заводится.
На старте ралли «Белое–Чёрное. Море²» природа входит в кадр щедро. Белое море — огромная, чуть мерцающая плоскость тусклого жидкого металла, по которой ветер гонит не волны, а складки. Ветер пахнет солью и холодным железом. Лес не стеной, а редкими стражами подходит к воде; между стволами — серое небо, разрезанное на полосы, и ковёр мхов от густо‑зелёного до почти голубого. Кажется, что горизонт набран из одних запятых: островки, коряги, чёрные точки птиц. Устье Северной Двины — место, где река долго и упрямо объясняет морю, что у неё свой характер; воды разной плотности и цвета трутся друг о друга, как две эпохи, которым приходится делить одно будущее. В таком пейзаже фраза сама становится длиннее и осторожнее, тянется вслед за течением и боится поставить точку слишком рано.
На финише — другой полюс. Чёрное море под Новороссийском — густое, ближе к тёмному вину, чем к воде. К вечеру оно тяжелеет, превращаясь в чёрное зеркало, по которому медленно ползут огни порта. Чуть в стороне — Абрау‑Дюрсо: зелёные склоны, как раскрытые ладони, держат террасы виноградников. Листья шуршат иначе, чем на севере: не сухим скрипом, а мягким шёпотом, в котором слышится тембр лета. Берег пахнет не только солью, но и забродившим виноградом, тёплым камнем, прогретой землёй. Это пейзаж, в котором язык сам тянется к словам «солнце», «плод», «выдох».
Между этими двумя морями уже успели родиться монографии о «метафизике удержания», Виктория Кошелева написала картину «Море²» как живописный диалог с «Чёрным квадратом» Малевича. Академическая теория и живопись с этим опытом уже работают. А почти сорок версий первых глав романа «Белое–Чёрное. Море²» продолжают улетать в корзину со спортивной регулярностью.
Причина обидно проста — и это понимание как раз родилось в короткой дороге от студии до очередного совещания. Между северным серебром и южным вином в этом ралли‑путешествии оказалось не пространство для наблюдения, а технический коридор: стена леса, заправка, стена леса, заправка, асфальт. Природа есть, но превращена в зелёный занавес вдоль трассы, в постоянное «за кадром». Формат проекта — сорок часов, три тысячи километров — устроен так, чтобы этот коридор проскочить, а не всматриваться в него.
Метафизика удержания, описанная в нескольких монографиях, родилась именно из попыток удержаться внутри промежутка, выдержать напряжение дороги и не свернуть. Но за это пришлось заплатить цену: отсутствием диалога с ландшафтом. Удержание маршрута от А к Б требует одного режима — максимальной концентрации на траектории. А литература требует другого: удержания точки, места, пейзажа, остановки, внимания, разговора.
В прошлых книгах природа всё время влезала в кадр и тормозила: шторм менял план экспедиции, каспийская пустыня заставляла считать воду, шотландский дождь переписывал маршрут, тибетский перевал диктовал длину фразы. Возникали остановки — люди, дворы, маяки, случайные разговоры у обочины. Из этих микроскопических задержек и собирались книги.
В «Море²» задачей было ровно обратное: нигде не останавливаться. Сделать из пространства тонкий тоннель времени: из точки в точку, на скорости, на пределе. Для ралли это честно. Для прозы — смертельно. История как подвиг есть, а романа пока нет. Текст, похоже, мстит за то, что его лишили права оглядываться.
Может быть, честная книга про этот маршрут должна быть не о рекорде, а о невозможности написать о рекорде роман. О дороге, вдоль которой природа всё время присутствует, но так и не допускает тебя до диалога. Ирония в том, что автор «метафизики удержания» сам сейчас ничего удержать на странице не может — кроме пальца на клавише Delete и тоски по той самой остановке, на которой он мог бы слезть с мотоцикла, достать сигару и просто посмотреть по сторонам.
#писательизмосквы
